Беседы при ясной луне шукшин краткое содержание. Василий шукшин беседы при ясной луне. Беседы при ясной луне
Василий Шукшин
БЕСЕДЫ ПРИ ЯСНОЙ ЛУНЕ
Марья Селезнева работала в детсадике, но у нее нашли какие-то палочки и сказали, чтоб она переквалифицировалась.
Куда я переквалифицируюсь-то? - горько спросила Марья. Ей до пенсии оставалось полтора года. - Легко сказать - переквалифицируйся… Что я, боров, что ли, - с боку на бок переваливаться? - Она поняла это «переквалифицируйся» как шутку, как «перевались на другой бок».
Ну, посмеялись над Марьей… И предложили ей сторожить сельмаг. Марья подумала и согласилась.
И стала она сторожить сельмаг.
И повадился к ней ночами ходить старик Баев. Баев всю свою жизнь проторчал в конторе - то в сельсовете, то в заготпушнине, то в колхозном правлении, - все кидал и кидал эти кругляшки на счетах, за целую жизнь, наверно, накидал их с большой дом. Незаметный был человечек, никогда не высовывался вперед, ни одной громкой глупости не выкинул, но и никакого умного колена тоже не загнул за целую жизнь. Так средним шажком отшагал шестьдесят три годочка, и был таков. Двух дочерей вырастил, сына, домок оборудовал крестовый… К концу-то огляделись - да он умница, этот Баев! Смотри-ка, прожил себе и не охнул, и все успел, и все ладно и хорошо. Баев и сам поверил, что он, пожалуй, и впрямь мужик с головой, и стал намекать в разговорах, что он - умница. Этих умниц, умников он всю жизнь не любил, никогда с ними не спорил, спокойно признавал их всяческое превосходство, но вот теперь и у него взыграло ретивое - теперь как-то это стало неопасно, и он запоздало, но упорно повел дело к тому, что он - редкого ума человек.
Последнее время Баева мучила бессонница, и он повадился ходить к сторожихе Марье - разговаривать.
Марья сидела ночью в парикмахерской, то есть днем это была парикмахерская, а ночью там сидела Марья: из окон весь сельмаг виден.
В избушке, где была парикмахерская, едко, застояло пахло одеколоном, было тепло и как-то очень уютно. И не страшно. Вся площадь между сельмагом и избушкой залита светом; а ночи стояли лунные. Ночи стояли дивные: луну точно на веревке спускали сверху - такая она была близкая, большая. Днем снежок уже подтаивал, а к ночи все стекленело.) и нестерпимо, поддельно как-то блестело в голубом распахнутом свете.
В избушке лампочку не включали, только по стенам и потолку играли пятна света - топился камелек. И быстротечные эти светлые лики сплетались, расплетались, качались и трепетали.
И так хорошо было сидеть и беседовать в этом узорчатом качающемся мирке, так славно чувствовать, что жизнь за окнами - большая и ты тоже есть в ней. И придет завтра день, а ты и в нем тоже есть, и что-нибудь, может, хорошее возьмет да случится. Если умно жить, можно и на хорошее надеяться.
Люди, они ведь как - сегодняшним днем живут, - рассуждал Баев. - А жизнь надо всю на прострел брать. Смета!.. - Баев делал выразительное лицо, при этом верхняя губа его уползала куда-то к носу, а глаза узились щелками - так и казалось, что он сейчас скажет: «чево?» - Смета! Какой же умный хозяин примется рубить дом, если заранее не прикинет, сколько у него есть чево. В учетном деле и называется - смета. А то ведь как: вот размахнулся на крестовый дом - широко жить собрался, а умишка, глядишь, - на пятистенок едва-едва, Просадит силенки до тридцати годов, нашумит, наорется, а дальше - пшик. Марья согласно кивала головой.
И правда, казалось, умница Баев, сидючи в конторах, не тратил силы, а копил их всю жизнь - такой он был теперь сытенький, кругленький, нацеленный еще на двадцать лет осмеченной жизни.
Больно шустрые! Я как-то лежал в больнице… меня тогда Неверов отвез, председателем исполкома был в войну у нас, не помнишь?
Нет. Их тут перебывало…
Неверов, Василий Ильич. А тогда что, С молокопоставками не управились - ему хоть это., хоть живым в могилу зарывайся. Я один раз пришел к нему в кабинет, говорю: «Василий Ильич, хотите, научу, как с молокопоставками-то?» - «Ну-ка», - говорит. «У нас колхозники-то все вытаскали?» - «Вроде все, - говорит. - А что?» Я говорю: «Вы проверьте, проверьте - все вытаскали?»
Ох, тада и таска-али! - вспомнила Марья. - Бывало, подоишь - и все отнесешь. Ребятишкам по кружке нальешь, остальное - на молоканку. Да ведь планы-то какие были… безобразные!
Ты вот слушай! - оживился Баев при воспоминании о давнем своем изобретательном поступке. - «Все вытаскали-то? Или нет?» Он вызвал девку: «Принеси, - говорит, - сводки». Посмотрели: почти все, ерунда осталась. «Ну вот, - говорит, - почти все». - «Теперь так, - это я-то ему, - давайте рассуждать: госпоставки недостает столько-то, не помню счас сколько, Так? Колхозники свое почти все вытаскали… Где молоко брать?» Он мне: «Ты, - говорит, - мне мозги не… того, говори дело!» Матерщинник был несусветный. Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать, Допустим, ты должна сдать на молоканку пятьсот литров. - Баев откинул воображаемых пять кругляшек на воображаемых счетах, посмотрел терпеливо и снисходительно на Марью. - Так? Это из расчета, что процент жирности молока у твоей коровы такой-то. - Баев еще несколько кругляшек воображаемых сбросил, чуть выше прежних. - Но вот выясняется, что у твоей коровы жирность не такая, какая тянула на пятьсот литров, а ниже, Понимаешь? Тогда тебе уж не пятьсот литров надо отнести, а пятьсот семьдесят пять, допустим. Сообразила?
Большинство современников Шукшина, в воспоминаниях о писателе отмечают, что у Василия Макаровича был довольно сложный характер. Общий язык он находил далеко не со всеми, а от немногих своих близких настойчиво требовал понимания . Поисками «душевного родства», человеческого сочувствия в самом широком смысле этого слова, наполнены и его литературные произведения. Сборники рассказов Шукшина из года в год переиздаются внушительными тиражами. Один из них, под названием «Беседы при ясной луне» - собрал под своей обложкой известные и любимые читателями шукшинские истории.
Герои этих рассказов – в общем-то, самые обычные люди. Но почему-то после прочтения многих из них просто невозможно забыть - так крепко западают в душу их образы. Например, добрый и простой человек по прозвищу… Чудик. Одноименный рассказ начинается с эпизода в гастрономе: Чудик находит на полу пятьдесят рублей – во времена Шукшина сумма внушительная! – и не бёрет их себе , а громко спрашивает людей в очереди, кто это тут такой богатый, что полтинники разбрасывает. В этот момент он чрезвычайно доволен собой. А в следующий – обнаруживает, что полтинник этот его собственный, что это он случайно обронил его. Но сообщить об этом во всеуслышание он уже не решается, и просто уходит домой, где жена снова будет кричать на него и обзывать Чудиком…
Одна из ярких отличительных черт Шукшина-писателя в том, что у него практически нет отрицательных персонажей. Есть у него натуры противоречивые, заблудившиеся, кающиеся – но вот откровенных злодеев и негодяев очень мало. И всё же с одним из них автор сталкивает читателя на страницах рассказа «Крепкий мужик». Это бригадир колхоза «Гигант» Николай Шурыгин, которого мы застаем в тот самый момент, когда, подогнав три трактора с тросами к маленькой сельской церквушке, он собирается… свалить её, чтобы разжиться бесплатным кирпичом для свинарника.мАвтор настолько явно не сочувствует своему герою, что в самом финале рассказа даже прозрачно намекает на то, что расплата за столь чудовищный поступок не заставит себя ждать. Раздосадованный упреками и бойкотом односельчан, бригадир уезжает в ночь на мотоцикле. «Шурыгин уважал быструю езду» - ставит многоточие писатель.
Но всё же это, пожалуй, исключение, которое, как известно, подтверждает правило. Герои Шукшина, пройдя сквозь шквал противоречивых переживаний, испытывают настоящее перерождение. А вместе с ними – и читатели, у которых на душе вдруг становится спокойно и легко, как если бы где-то в тишине, кто-то очень близкий, завел с ними «Беседы при ясной луне»…
С вами была программа «Литературный навигатор» и ее ведущая Анна Шепелёва. Держитесь правильного литературного курса!
Маленькая девочка, ее звали Верочка, тяжело заболела. Папа ее, Федор Кузьмич, мужчина в годах, лишился, сна и покоя. Это был его поздний ребенок, последний теперь, он без памяти любил девочку. Такая была игрунья, все играла с папой, с рук не слезала, когда он бывал дома, теребила его волосы, хотела надеть на свой носик-кнопку папины очки… И вот - заболела. Друзья Федора Кузьмича - у него были влиятельные друзья, - видя его горе, нагнали к нему домой докторов… Но там и один участковый все понимал: воспаление легких, лечение одно - уколы. И такую махонькую - кололи и кололи. Когда приходила медсестра, Федор Кузьмич уходил куда-нибудь из квартиры, на лестничную площадку, да еще спускался этажа на два вниз по лестнице, и там пережидал. Курил. Потом приходил, когда девочка уже не плакала, лежала - слабенькая, горячая… Смотрела на него. У Федора все каменело в груди. Он бы и плакал, если б умел, если бы вышли слезы. Но они стояли где-то в горле, не выходили. От беспомощности и горя он тяжко обидел жену, мать девочки: упрекнул, что та - недосмотрела за дитем. «Тряпками больше занята, а не ребенком, - сказал он ей на кухне, как камни-валуны на стол бросил. - Все шкафы свои набивают, торопятся». Жена - в слезы… И теперь, если и не ругались, - нелегко было бы теперь ругаться, - то и помощи и утешения не искали друг у друга, страдали каждый в одиночку.
Врач приходил каждый день. И вот он сказал, что наступил тот самый момент, когда… Ну, словом, все маленькие силы девочки восстали на болезнь, и если бы как-нибудь ей еще и помочь, поднять бы как-нибудь ее дух, устремить ее волю к какой-нибудь радостной цели впереди, она бы скорей поправилась. Нет, она и так поправится, но еще лучше, если она, пусть бессознательно, но очень-очень захочет сама скорей выздороветь.
Федор Кузьмич присел перед кроваткой дочери.
Доченька, чего бы ты вот так хотела бы?.. Ну-ка, подумай. Я все-все сделаю. Сам не смогу, попрошу волшебника, у меня есть знакомый волшебник, он все может. Хочешь, я наряжу тебе елочку? Помнишь, какая у нас была славная елочка? С огоньками!..
Девочкина ручка шевельнулась на одеяле, она повернула ее ладошкой кверху, горсткой, - так она делала, когда справедливо возражала.
Еечке зе зимой бывает-то.
Да, да, - поспешно закивал седеющей головой папа. - Я забыл. А хошь, сходим с тобой, когда ты поправишься, мульти-пульти посмотрим? Много-много!..
Мне незя много, - сказала умная Верочка. - Папа, - вдруг даже приподнялась она на подушке, - а дядя Игой казочку ясказывай - п’о зайку… Ох, хоесенькая!..
Так, так, - радостно всполошился Федор Кузьмич. - Дядя Егор тебе сказочку рассказывал? Про зайку?
Верочка закивала головой, у нее даже глазки живо заблестели.
П’о зайку…
Тебе охота бы послушать?
Как он етай на саиках…
Как он летал на шариках? На каких шариках?
Ну, на саиках!.. Дядя Игой пиедет?
Дядя Егор? Да нет, дядя Егор далеко живет, в другом городе… Ну-ка, давай, может, мы сами вспомним: на каких шариках зайка летал? На воздушных? Катался?
Да не-ет! - У Верочки в глазах показались слезы. - Вот какой-то… Ветей подуй, он высоко-высоко поетей! Пусть дядя Игой пиедет.
Дядя Егор-то? Он далеко живет, доченька. Ему надо на поезде ехать… На поезде: ту-ту-у! Или на самолете лететь…
А ты яскажи?
Про зайку-то? А ты мне маленько подскажи, я, может, вспомню, как он летал на шариках. Он что, надул их и полетел?
Девочка в досаде большой сдвинула бровки, зажмурилась и отвернулась к стене. Отец видел, как большая слеза выкатилась из уголка ее глаза, росинкой ясной перекатилась через переносье и упала на подушку.
Доча, - взмолился отец. - Я счас узнаю, не плачь. Счас… мама, наверно, помнит, как он летал на шариках. Счас, доченька… Ладно? Счас я тебе расскажу.
Федор Кузьмич чуть не бегом побежал к жене на кухню. Когда вбежал туда, такой, жена даже испугалась.
Да нет, ничего… Ты не помнишь, как зайка летал на воздушных шариках?
На шариках? - не поняла жена. - Какой зайка?
Федор Кузьмич опять рассердился.
Француз-зайка, с рогами!.. Зайка! Сказку такую Егор ей рассказывал. Не слышала?
Жена обиделась, заплакала. Федор Кузьмич опомнился, обнял жену, вытер ладошкой ее слезы.
Ладно, ладно…
Прямо как преступница сижу здесь… - выговаривала жена. - Что ни слово, то попрек. Один ты, что ли, переживаешь?
Ладно, ладно, - говорил Федор. - Ну, прости, не со зла… Голову потерял - ничего не могу придумать.
Какую сказку-то?
Про зайку какого-то… Как он летал на воздушных шариках. Егор рассказывал… Э-э! - вдруг спохватился Федор. - А я счас позвоню Егору! Пойду и позвоню с почты.
Да зачем с почты? Из дома можно.
Да из дома-то… пока их допросишься из дома-то… Счас я сбегаю.
И Федор Кузьмич пошел на почту. И пока шел, ему пришла в голову совсем другая мысль - вызвать Егора сюда. Приедет, расскажет ей кучу сказок, он мастак на такие дела. Ясно, что он выдумал про этого зайку. И еще навыдумывает всяких… Сегодня четверг, завтра крайний день, отпросится на денек, а в воскресенье вечером улетит. Два с небольшим часа на самолете… Еще так думал Федор: это будет для нее, для девочки, неожиданно и радостно, когда приедет сам «дядя Игой» - она его полюбила, полюбила его сказки, замирала вся, когда слушала.
Не так сразу Федор Кузьмич дозвонился до брата, но все же дозвонился. К счастью, Егор был дома - пришел пообедать. Значит, не надо долго рассказывать и объяснять его жене, что вот - заболела дочка… и так далее.
Егор! - кричал в трубку Федор. - Я тебя в воскресенье посажу в самолет, и ты улетишь. Все будет в порядке! Ну, хошь, я потом напишу твоему начальнику!..
Да нет! - тоже кричал оттуда Егор. - Не в этом дело! Мы тут на дачу собрались…
Ну Егор, ну отложи дачу, елки зеленые! Я прошу тебя… У нее как раз переломный момент, понимаешь? Она аж заплакала давеча…
Да я-то рад душой… Слышишь меня?
Я-то рад бы душой, но… - Егор что-то замялся там, замолчал.
Егор! Егор! - кричал Федор.
Погоди, - откликнулся Егор, - решаем тут с женой…
«Э-э! - догадался Федор. - Жена там поперек стала».
Егор! А Егор! - дозвался он. - Дай-ка трубку жене, я поговорю с ней.
Здравствуйте, Федор Кузьмич! - донесся далекий вежливый голосок. - Что, у вас доченька заболела?
Заболела. Валентина… - Федор забыл вдруг, как ее отчество. Знал, и забыл. И переладился на ходу: - Валя, отпусти, пожалуйста, мужа, пусть приедет - на два дня! Всего на два дня! Валенька, я в долгу не останусь, я… - Федор сгоряча не мог сразу придумать, что бы такое посулить. - Я тоже когда-нибудь выручу!
Да нет, я ничего… Мы, правда, на дачу собрались. Знаете, зиму стояла без присмотра - хотели там…
Валя, прошу тебя, милая! Долго счас объяснять, но очень нужно. Очень! Валя! Валь!..
Да, Федор. Я это, - отозвался Егор. - Ладно. Слышь? Ладно, мол, вылечу. Сегодня.
Ох, Егор… - Федор помолчал. - Ну, спасибо. Жду.
А у Егора, когда он положил трубку, произошел такой разговор с женой.
Господи! - сказала жена Валя. - Все бросай и вылетай девочке сказку рассказывай.
Ну болеет ребенок…
А то дети не болеют! Как это - чтобы ребенок вырос и не болел.
Егору и самому в диковинку было - лететь чуть не за полторы тысячи километров… рассказывать сказки. Но он вспомнил, какой жалкий был у брата голос, у него слезы слышались в голосе - нет, видно, надо. Может, больше надо самому Федору, чем девочке.
Первый раз собрались съездить… - капала жена Валя. - Большаковы вон ездили, говорят, у них крыша протекла. А у нас крыша-то хуже ихней…
Марья Селезнева работала в детсадике, но у нее нашли какие-то палочки и сказали, чтоб она переквалифицировалась.
Куда я переквалифицируюсь-то? - горько спросила Марья. Ей до пенсии оставалось полтора года. - Легко сказать - переквалифицируйся… Что я, боров, что ли, - с боку на бок перевалиться? - Она поняла это "переквалифицируйся" как шутку, как "перевались на другой бок".
Ну, посмеялись над Марьей… И предложили ей сторожить сельмаг. Марья подумала и согласилась.
И стала она сторожить сельмаг.
И повадился к ней ночами ходить старик Баев. Баев всю свою жизнь проторчал в конторе - то в сельсовете, то в заготпушнине, то в колхозном правлении, - все кидал и кидал эти кругляшки на счетах, за целую жизнь, наверно, накидал их с большой дом. Незаметный был человечек, никогда не высовывался вперед, ни одной громкой глупости не выкинул, но и никакого умного колена тоже не загнул за целую жизнь. Так средним шажком отшагал шестьдесят три годочка, и был таков. Двух дочерей вырастил, сына, домок оборудовал крестовый… К концу-то огляделись - да он умница, этот Баев! Смотри-ка, прожил себе и не охнул, и все успел, и все ладно и хорошо. Баев и сам поверил, что он, пожалуй, и впрямь мужик с головой, и стал намекать в разговорах, что он - умница. Этих умниц, умников он всю жизнь не любил, никогда с ними не спорил, спокойно признавал их всяческое превосходство, но вот теперь и у него взыграло ретивое - теперь как-то это стало не опасно, и он запоздало, но упорно повел дело к тому, что он - редкого ума человек.
Последнее время Баева мучила бессонница, и он повадился ходить к сторожихе Марье - разговаривать.
Марья сидела ночью в парикмахерской, то есть днем это была парикмахерская, а ночью там сидела Марья: из окон весь сельмаг виден.
В избушке, где была парикмахерская, едко, застояло пахло одеколоном, было тепло и как-то очень уютно. И не страшно. Вся площадь между сельмагом и избушкой залита светом; а ночи стояли лунные. Ночи стояли дивные: луну точно на веревке спускали сверху - такая она была близкая, большая. Днем снежок уже подтаивал, а к ночи все стекленело и нестерпимо, поддельно как-то блестело в голубом распахнутом свете.
В избушке лампочку не включали, только по стенам и потолку играли пятна света - топился камелек. И быстротечные эти светлые лики сплетались, расплетались, качались и трепетали. И так хорошо было сидеть и беседовать в этом узорчатом качающемся мирке, так славно чувствовать, что жизнь за окнами - большая и ты тоже есть в ней. И придет завтра день, а ты - и в нем тоже есть, и что-нибудь, может, хорошее возьмет да случится. Если умно жить, можно и на хорошее надеяться.
Люди, они ведь как - сегодняшним днем живут, - рассуждал Баев. - А жизнь надо всю на прострел брать. Смета!.. - Баев делал выразительное лицо, при этом верхняя губа его уползала куда-то к носу, а глаза узились щелками - так и казалось, что он сейчас скажет: "сево?" - Смета! Какой же умный хозяин примется рубить дом, если заранее не прикинет, сколько у него есть чего. В учетном деле и называется - смета. А то ведь как: вот размахнулся на крестовый дом - широко жить собрался, а умишка, глядишь, - на пятистенок, едва-едва. Просадит силенки до тридцати годов, нашумит, наорется, а дальше - пшик.
Марья согласно кивала головой. И правда, казалось, умница Баев, сидючи в конторах, не тратил силы, а копил их всю жизнь - такой он был теперь сытенький, кругленький, нацеленный еще на двадцать лет осмеченной жизни.
Больно шустрые! Я как-то лежал в горбольнице… меня тогда Неверов отвез, председателем исполкома был в войну у нас, не помнишь?
Нет. Их тут перебывало…
Неверов, Василий Ильич. А тогда что. С молокопоставками не управились - ему хоть это… хоть живым в могилу зарывайся. Я один раз пришел к нему в кабинет, говорю: "Василий Ильич, хотите, научу, как с молокопоставками-то?" - "Ну-ка", - говорит. "У нас, мол, колхозники-то все вытаскали?" - "Вроде все, - говорит. - А что?" Я говорю: "Вы проверьте, проверьте - все вытаскали?"
Ох, тада и таска-али! - вспомнила Марья. - Бывало, подоишь - и все отнесешь. Ребятишкам по кружке нальешь, остальное - на молоканку. Да ведь планы-то какие были… безобразные!
Ты вот слушай! - оживился Баев при воспоминании о давнем своем изобретательном поступке.
"Все, мол, вытаскали-то? Или нет?" - Он вызвал девку: "Принеси, - говорит, - сводки". Посмотрели: почти все, ерунда осталась. "Ну вот, - говорит, - почти все". - "Теперь так, - это я-то ему, - давайте рассуждать: госпоставки недостает столько-то, не помню счас сколько. Так? Колхозники свое почти все вытаскали… Где молоко брать?" Он мне: "Ты, - говорит, - мне мозги не… того, говори дело!" Матершинник был несусветный. Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать. Допустим, ты должна сдать на молоканку пятьсот литров. - Баев откинул воображаемых пять кругляшек на воображаемых счетах, посмотрел терпеливо и снисходительно на Марью. - Так? Это из расчета, что процент жирности молока у твоей коровы - такой-то. - Баев еще несколько кругляшек воображаемых сбросил, чуть выше прежних. - Но вот выясняется, что у твоей коровы жирность не такая, какая тянула на пятьсот литров, а ниже. Понимаешь? Тогда тебе уже не пятьсот литров надо отнести, а пятьсот семьдесят пять, допустим. Сообразила?
Марья не сообразила пока.
Вот и он тогда так же: хлопает на меня глазами: не пойму, мол. Снимайте, говорю, один процент жирности у всех - будет дополнительное молоко. А вы это молоко, с колхозников-то, как госпоставки пустите. Было бы молоко, в бумагах его как хошь можно провести. Ох, и обрадовался же он тогда. Проси, говорит, что хочешь! Я говорю: отвези меня в городскую больницу - полежать. Отвез.
Марья все никак не могла уразуметь, как это они тогда вышли из положения с госпоставками-то.
Да, господи! - воскликнул Баев. - Вот ты оттаскала свои пятьсот литров, потом тебе говорят: за тобой, гражданка Селезнева, еще семьдесят пять литров. Ты, конечно, - как это так? А какой-нибудь такой же, вроде меня, со счетиками: давайте считать вместе… Вышла, мол, ошибка с жирностью. Работник, мол, не доглядел… А я - в горбольнице. С сельской местности-то туда и счас не очень берут. А я вот когда попал!
А чего?.. Заболел, што ли?
Как тебе сказать… Нет. Недостаток-то у меня был: глаза-то и тогда уж… Почти слепой был. Из-за того и на войну не взяли. Но лег я не потому, а… как это выразиться… Охота было в горбольнице полежать. Помню, ишо молодой был, а все думал: как же бы мне устроиться в горбольнице полежать? А тут случай-то и подвернулся. Да. Приехал я, мне, значит, коечку, чистенько все, простынки, тумбочка возле койки… В палате ишо пять гавриков лежат, у кого что: один с рукой, один с башкой забинтованной, один тракторист лежал - полспины выгорело, бензин где-то загорелся, он угодил туда. Та-ак. Ну, ладно, думаю, желание мое исполняется.
Дак чего, просто вот полежать, и все? - никак не могла взять в толк Марья.
Все. Ну-ка, как это тут, думаю, будут ухаживать за мной? Слыхал, что уход там какой-то особенный. Ну, никакого такого ухода я там не обнаружил - больше интересуются: "Что болит? Где болит?" Сердце, говорю, болит - иди, доберись до него. Всего обстукали, обслушали, а толку никакого. Но я к чему про горбольницу-то: про людей-то мы заговорили… Пришел, значит, я в палату, лежат эти козлы… Я им по-хорошему: "Здравствуйте, мол, ребята!" И прилег с дороги-то соснуть малость: дорога-то дальняя, в телеге-то натрясло. Сосну, думаю, малость. Поспал, значит, мне эти козлы говорят: "Надо анализы собирать". - "Какие анализы?" - "Калу, - говорят, - девятьсот грамм и поту пузырек". Я удивился, конечно, но…
Ну и как? - спросила Марья, вытирая глаза концом полушалка. - Собрал?
Стали сперва собирать пот, - продолжал Баев,недовольный, что из рассказа вышла одна комедия: он вознамерился извлечь из него поучительный вывод. - Укрыли меня одеялами, два матраса навалили сверху, а пузырек велели под мышку зажать - туда, мол, пот будет капать. Ить вот рассудок-то у людей: хворают, называется! Ить подумали бы: идет такая страшенная война, их, как механизаторов, на броне пока держут: тут надо прижухнуться и помалкивать, вроде тебя и на свете-то нету. Нет, они начинают выдумывать черт-те чего. Думает он, лежит, что у него - жизнь предстоит, что надо ее как-то распланировать, подсчитать все наличные ресурсы, как говорится?.. Что ты! Он зубы свои оскалит и будет лучше ржать лежать, чем задумается.
Марья вспомнила про девятьсот граммов кала и опять захохотала. И понимала, что после таких серьезных слов Баева не надо бы смеяться, но не могла сдержаться.
Дак, а как… с этим-то?.. Собрал, что ли? - Вытерла опять глаза. - Не могу ничего с собой сделать, ты уж прости меня, Николай Ферапонтыч, шибко смешно. Собрал девятьсот грамм-то?
Вот то-то и оно - ничего сделать с собой не можем, - обиделся Баев. - Живем безалаберно - ничего с собой сделать не можем; пьем-гуляем - ничего с собой сделать не можем; блуд совершаем - опять ничего с собой сделать не можем. У меня зять вон до развода дело довел, гад зубастый: тоже ничего с собой сделать не может. Кобели. Поганки. - Баев по-живому обозлился. - Взял бы кол хороший, пошел бы в клуб ихный - да колом бы, колом бы всех бы подряд. Ржать научились? Ногами дрыгать научились?.. Теперь подставляй башку, я тебя жизни обучать буду! Козлы.
Посидели молча. Марья даже вздохнула: у самой тоже была дочь, и у той тоже семейная жизнь не ладилась.